На прошлой неделе украинских читателей попотчевали очередной блевотиной от «Бульвара» и компании. В своё время предусмотрительный Солженицын брезгливо отказал журналисту Гордону в очном общении, чем традиционно, что называется, вызвал огонь на себя.
Дмитрий Ильич – человек весьма обязательный, поэтому точно в срок, именно на сороковой день после кончины великого русского писателя, непреминул отплясать «семь-сорок» на свежесоструганной крышке гроба. Не сам, конечно, исключительно чистоплюйски, с помощью подручной «Комсомолочки», потерявшей зачатки девичьей совести сразу же по получению краснокожей книжицы.
У больших, настоящих людей не бывает легких судеб - эта истина стара как мир. Тем не менее, каждый раз, когда сталкиваешься с попытками ничтожества освистать, оплевать масштабного человека, возникает ощущение личной досады. Наверное, это происходит от того, что такие персоны как Солженицын становятся частью нас самих, для кого-то утешительной, для кого-то раздражительной, однако всегда не равнодушной нашей частью. Отнюдь не собираюсь становиться в позу общественного адвоката Александра Исаевича. Более того, не собираюсь вступать в публичную полемику с автором отвратительного пасквиля на страницах «Бульвара», который по разнузданности тона, по отношению к лауреату Нобелевской премии, не вписывается в рамки интеллектуального продукта.
Считаю обязательным для себя, прежде всего, принести глубочайшие извинения семье покойного писателя. Заверяю вас, что мнением газеты «Бульвар» никоим образом не ограничивается отношение украинской интеллигенции к творчеству, к памяти вашего гениального отца и супруга. Вам-то, я уверен, не привыкать к положению, когда моськи лают на слона, так что отнесите и эту публикацию в копилку мудрого крыловского правила.
Теперь непосредственно о самом Солженицыне. Я не принадлежу к известной категории благородных мужей, денно и нощно тоскующих по правдам, которые, как заметил еще Максим Горький, по милому русскому обычаю, пишут дёгтем на воротах. Как и для каждого нормального человека, для меня имя Солженицын, так же как и Стус или Сахаров, – суть синонимы слова Правда. Ни больше, ни меньше. К этому ничего не следует прибавлять. Потому что все остальное – от лукавого. Никакими словами не выразить бесконечную благодарность, которой я лично признателен этим людям, дарившим мне утешение и надежду в годы советского мракобесия. Ночами напролет я просиживал у перепаянной, перестроенной своей «Спидолы», в надежде пробиться сквозь шум «глушилок» к слову солженицынской правды. Не знать, не помнить этого, означает быть и оставаться подлецом, танцующим под дудку все тех же красноперых вождей.
Остаётся непреложным фактом, что зловещая 58-я статья поставила роковой барьер, расколола страну на две нестыкующиеся части. На тех, кто ретиво применял, и тех, – кто обреченно испытывал на себе последствия ее беспощадной формулировки, неотвратимой как топор палача, как конец света – «враг народа». Для меня солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ», как для каждого выросшего в семье врагов народа, – это единственная возможность пообщаться со своими безвинно расстрелянными предками. Поэтому имя автора, этого священного для меня литературного памятника, также всегда было и останется священным. С другой стороны, отпрыски всех вертухаев, стукачей и палачей, благополучно издающие газету «Бульвар» – это ведь тоже объективная реальность. И понятно, что они никогда не смирятся, не простят Солженицыну вопиющую дерзость его разоблачений.
Что касается литературной убедительности творчества Александра Исаевича, то с точкой зрения «бульварных» комсомольцев, вы, я полагаю, уже знакомы. Как человек, непосредственно пригубивший из суровой чаши ГУЛАГа, считаю долгом изложить на сей счет и свою точку зрения. Лагерь – это шевелящееся тысячное скопище людей, поставленных на грань выживания. Все остальное зависит от того, насколько хватит вашей фантазии. Могу лишь сказать, что я никогда не видел и не слышал о таких гнусностях и подлостях, с которыми не пришлось бы сталкивался в советских лагерях. И это все. Более распространятся по этому поводу не считаю возможным.
Могу, правда, присовокупить, что никогда, ни при каких обстоятельствах лично я не поступался своей честью и совестью, и об этом, разумеется, хорошо известно компетентным органам. Желающие могут навести справки. Так вот, когда я читаю «Один день Ивана Денисовича», хотите верьте, хотите нет, но у меня даже возникают ощущения лагерных запахов, буквально на физическом уровне. И это по прошествии нескольких десятков лет после моей реальной отсидки. Ничего не собираюсь сравнивать, но все остальное, написанное из жизни ГУЛАГа, в купе своей, не стоит и одной строки из жизни Ивана Денисовича. Вот такие дела, дорогие мои комсомольцы.
