Не Шапиро единым. Пока прокат оккупируют перманентные потуги обозначить жанровое национальное кино, в подполье, практически без денег энтузиасты снимают радикальный украинский артхаус. Так, криворожский дебютант Аристарх Нескупов, сам себе режиссер, сценарист и монтажер, завершил работу над полнометражной картиной с интеллектуально опасным и нарочито отталкивающим для массовой публики названием «Шопенгауэрская шизофрения». У ленты еще не было премьеры ни на одном из фестивалей, но, возможно, она попадет в конкурс приближающейся «Молодости».
Звук «пип». Загорается синий экран, похожий на дисплей старого компьютерного монитора, непременно выпуклого и квадратного, хотя изображение растянуто. Дальше уже на черном фоне появляются белые надписи, выполненные примитивным растровым шрифтом, от чего в голове всплывают первые школьные уроки информатики по изучению Бейсика. «Когда ты всерьез увлечен кино, твоя жизнь превращается в фильм, а ты — в главного его героя. Твое тело становится кинотеатром, а воображение — драматургом, режиссером и зрителем одновременно. И, как положено герою хорошего фильма, теперь ты — центр ультраэкзотичных сюжетных поворотов...».
А далее следуют шестьдесят семь минут отчаянного, красноречивого монолога, который всего раза два или три разбавляется диалогом. Шестьдесят семь минут исповеди одного потенциального самоубийцы, который в финале (и это не спойлер) сделает то, о чем весь этот час самозабвенно, страстно, решительно говорил.
Очевидно, что «Шопенгауэрская шизофрения» — предельно личное и интимное высказывание, которое Аристарх Нескупов вложил в уста молодого актера Никиты Блюдо, явно старательного и увлеченного своим делом. И очевидно, что оно отчасти автобиографично, что мысли о суициде наверняка не раз посещали и самого автора (впрочем, кого из нас, мыслящих и не умеющих довольствоваться простым и малым, подобные раздумья и помыслы не терзали). Но также очевидно и то, что автор, в отличие от своего героя, эти пессимизм и депрессию переборол.
В парне, который в теплых тапочках и клетчатых домашних штанах сидит на незастланной постели посреди белой комнаты с осыпавшейся штукатуркой, в ветхой квартире определенно старого фонда с высокими потолками и полуовальными окнами, который варит на потрепанной и замызганной кухоньке с допотопными гарнитуром и бытовыми приборами черный кофе и бреется, глядя в столь же замызганное, пошарпанное и затертое зеркало, который рассказывает, как переехал из одомашненной провинции в Киев с маленьким чемоданом, без денег, с томиком Шопенгауэра в руках, как давился гречневыми хлопьями и размороженными в микроволновке крабовыми палочками и надеялся, что все непременно изменится, — каждый, кто когда-то так же исполненный амбиций стремился покорить столицу и весь мир и терпел свое маленькое, но сокрушительное поражение, обязательно узнает себя.
Такой часовой монолог полнейшего откровения, уныния и разочарования, монолог субъективного виденья и познания, усталого философствования и, по сути, никому не нужного умничанья прощается даже очень толковым и признанным режиссерам один только раз. Второго подобного проекта в карьере быть не должно. Причем легко прощается именно на заре творческих экспериментов, в самом начале пути (когда уже бывалый, совершенно зрелый и всем хорошо известный Александр Шапиро выдал свой «Днепр», за кинематографиста было неловко). За Аристарха Нескупова не неловко.
Прощаются пафос, надрыв, нарочитая демонстрация мата и секса. «Наушники спасают от звуков этого ада, начавшегося за порогом моего дома. Все его демоны проплывают мимо, нагло всматриваясь в мои глаза. Убогие хотят сделать меня приспешником их жалкого дьявола. Стодолларовые купюры в кармане, пицца с доставкой на дом, бутылка пива у телевизора, ебля с женщиной, которая никогда не кончает...».
Прощаются патетичные реплики в духе «все тщетно», «все суетно и бренно в этом мире». Особенно когда их сменяют острая образность и выразительность, сопровождаемые плавленой, обволакивающей, будто сжимающей ладонь на горле музыкальной темой: «Воздух будто весит тяжелее воды. Пытаюсь вздохнуть полной грудью, но ничего не выходит. Сложно поднять даже руку...». Какое же знакомое и жгучее ощущение. Вот этой самой тяжести, внутренней вязкости, в которой слиплись все возможные мысли и давят с такой силой, что чувствуешь себя неподъемным булыжником.
Но самое главное, что при всей серьезности и откровенности заявления автор не теряет самоиронии, осознания того, что он далеко не первый и не последний, что душевная мука мыслящей личности — всего-навсего шаблон, переживаемый снова и снова, чуть ли не каждым вторым. Более того, этими самоиронией и осознанием пропитаны каждый фрагмент и каждый оборот. Возможно, именно поэтому экран вызывает ассоциации с Бейсиком, элементарным языком программирования. Мы все примитивны, просты и банальны в своих «высоких стремлениях» уйти от примитива, простоты и банальщины. И все на это «высокое стремление» запрограммированы. Возможно, именно поэтому герой изливается перед пустым залом, который символизирует не столько глухость толпы, сколько ненадобность и бессмысленность таких откровений: мы все чувствуем то же самое, не строй из себя мученика, которому, единственному в этом дрянном и похабном мире, открылись глаза.
Возможно, именно поэтому его монолог перед друзьями в кафе выглядит столь неуместно и несуразно. «Только не вздыхай так больше, я тебя прошу! Не у одного тебя все плохо», — говорит герою одна из его безымянных и однотипных подруг. Именно поэтому в кадре появляется аплодирующий самому себе Шайа ЛаБаф, главный голливудский эксцентрик, не знающий, куда бы еще засунуть амбиции (кадр из того самого перформанса, в котором актер три дня подряд смотрел фильмы с собственным участием). И, возможно, именно поэтому эмоции и движения персонажа все время рифмуются с кадрами из легендарных фильмов: «Седьмой печати» Бергмана, «Казановы Феллини» Феллини, «Андалузского пса» Бунюэля, «Метрополиса» Фрица Ланга, «Ложного движения» Вима Вендерса, «Дракулы» Копполы. Суицидальный манифест героя — ложное движение. Все ложно. Все игра. Потому что, возвращаясь к началу, «когда ты всерьез увлечен кино, твоя жизнь превращается в фильм, а ты — в главного его героя...».
