В продолжение разговора о самых страшных и самых толковых проектах так называемой новой хоррор-волны, которые не добрались и не доберутся до больших украинских экранов, хочется рассказать и о фильме Лиама Гэвина. Если американский «Февраль» был упреком в адрес родителей, выбирающих для детей строгое религиозное воспитание в закрытых школах-интернатах; а французское «Сырое» превращало библейский сюжет о Еве и запретном плоде с дерева познания в кровожадную и плотоядную историю о вегетарианке, испробовавшей мясо; то ирландская «Песнь тьмы» — это классическое испытание веры, путь сквозь кромешный ад к райскому свету и осознание ценности исключительного дара прощения.
Начинается лента с того, как главная героиня, женщина явно чем-то измученная и что-то задумавшая, арендует на год вперед весьма угрюмый и довольно запущенный особняк где-то в уэльской глуши. Затем она приводит туда сомнительного бородача, который оценивает жилище по каким-то своим, странным и пока совсем непонятным критериям и вроде как одобряет. «Зачем тебе это?» — интересуется бородач. «Чтобы вернуть любовь человека, который меня разлюбил», — отвечает женщина. «Вот ведь бабье! Столько усилий и риска из-за такой глупости! Я не стану тебе помогать», — возмущается бородач. «Ладно, я соврала. Ритуал мне нужен для того, чтобы поговорить с мертвым сыном...».
Три года назад героиня совершила непоправимую ошибку: не приехала вовремя в садик забрать ребенка, потому что занималась сексом. Мальчика выкрала шайка подростков-сатанистов, совершивших над ним смертоносный обряд. Полиция быстро закрыла дело. Виновные так и не были наказаны. А убитая горем мать одновременно и проклинала себя, и жаждала справедливости и отмщения. И вот прознав о человеке, специализирующемся на проведении специфических и мудреных инициаций, позволяющих связаться с потусторонним миром и попросить исполнения одного желания, она собрала восемьдесят тысяч фунтов наличными, сняла подходящий дом и заблаговременно очистилась, то есть отказалась от определенной еды, алкоголя и секса, как того требовала грядущая церемония.
«Это может занять несколько месяцев. На протяжении ритуала мы не сможем покидать дом, выходить в магазин за продуктами, мы будем очень мало есть и очень мало спать. И мы будем в полушаге от того, чтобы помешаться умом. Ты действительно готова?». Услышав положительный ответ, бородач замыкает магический белый круг, ограждающий особняк от внешнего мира.
Замкнутость, полная оторванность от рядовой реальности и повседневной жизни, зажженные свечи, начертанные на полу треугольники, квадраты и кольца, монотонное чтение молитв и заклинаний, едва знакомые друг с другом мужчина и женщина, добровольно загнавшие себя в утомительную и разрушительную цикличность движений и действий, то ли абсолютно бессмысленных, то ли, наоборот, несущих в себе наивысший и крайне опасный смысл... При этом, нагнетая атмосферу совершаемого героями неоднозначного таинства и скорого пришествия чего-то до смерти пугающего, режиссер сохраняет здравость, будничность происходящего, максимальную приближенность к аудитории, чтобы последняя сочла увиденное не стопроцентной выдумкой, но вполне допустимой возможностью.
Градус пафоса продуманно понижается несколько раз. Например, в сцене, где женщина пересказывает свой жуткий сон о сыне и неприятной старухе, на что ее компаньон заявляет, что ему приснился... просто мопед, «да-да, просто мопед». Или в том эпизоде, где бородач приказывает героине раздеться и наклониться, потому что это якобы часть ритуала, после чего мастурбирует, эякулирует и признается, что он ведь «обычный мужчина, и ему просто захотелось».
Автор заставляет и героиню, и зрителя вместе с ней каждый раз сомневаться, снова и снова: не шарлатан ли этот сомнительный тип, не полнейшую ерунду ли они тут творят, не глупа ли затея, не обман ли все это и прозаичное выкачивание бабла из человека, кому горе затмило разум и трезвый взгляд?
Собственно, и истинная цель женщины до самого конца остается загадкой. Ведь дважды она уже соврала, сперва рассказав легкомысленную историю о безответной любви (с такой только к бабкам ходить, которые привораживают, отворачивают да порчи либо снимают, либо наводят, взглянув на фото одним глазком и поколдовав над вырванной волосиной), а затем скрыв желание мести под видом невинной прощальной беседы с погибшим ребенком.
И вместе с тем автор заставляет поверить: если подобный обряд действительно существует, то наверняка выглядит и звучит именно так. И зло звучит именно так, пугающим своей неизвестностью диалогом через закрытую дверь:
— Я — не твой ребенок. На самом деле я — урод, который говорит голосом твоего сына, чтобы тебя напугать.
— Я знаю.
В итоге «Песнь тьмы» оказывается пронзительной историей сложнейшего выбора между двумя взаимоисключающими возможностями, как в той показательной фразе «казнить нельзя помиловать», где от месторасположения запятой не только кардинально меняется смысл, но и зависит жизнь человека. «Отмстить, нельзя простить». Или все же «отмстить нельзя, простить».
В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких главный герой, мечтающий превратить дочь-обезьянку в нормальное человеческое дитя, таки добирается до заветного света, до шара, который исполняет любое желание. Но прикоснувшись к этому свету, отказывается от эгоизма и просит счастья для всех и даром. То есть цель его по ходу пути трансформируется в абсолютное благо. Не столь глобальная, но по сути своей такая же метаморфоза происходит и в «Песне тьмы».
