Протесты вырастают из внешне малозначимых причин. И это не свойство современных революций.
«Стадионы из первого мира, школы и больницы — из третьего». Этот слоган бразильской «салатной революции» как нельзя лучше объясняет причины протестов в тех странах, где государство начинает катастрофически отставать от общества и спроса среднего класса на качественные государственные сервисы и политическую демократию. Например, в тех же Бразилии, России, Турции. Кстати, и в Иране тоже, где был когда-то не слабый средний класс, а женщины ходили в мини-юбках. И где у нынешнего среднего класса запросы почти не отличаются от требований продвинутых слоев в России, Бразилии, Турции.
Протесты вырастают из внешне малозначимых причин. И это не свойство современных революций. Хоть их 2.0 или 5.0 назови. «Твиттер» с «Фейсбуком», при всем уважении к их мобилизующей силе, здесь тоже не делают погоды. Май-1968 вырос из недопуска юношей в женское общежитие. Так и площадь Таксим с бразильским карнавалом вокруг цен на транспорт и цену чемпионата мира по футболу (в три раза превышающую расходы на ЧМ-2010 в Южной Африке) проросли из зерна совершенно определенного сорта. Но «вершки» этой истории одинаковые — недовольство государством. Где-то — его качеством. В иных странах — его идеологией.
Бразилия — случай качества. Притом что в отличие от России, тоже члена БРИКС, страна развивалась вполне динамично. Не говоря уже о реакции высшей власти на происходящее: у нас — молчание, а затем бесконечные рассуждения о том, что площадь никого не представляет, да и говорить не с кем; в Бразилии — внимание к требованиям протестующих, попытка отрегулировать действия полиции, наконец, слова президента Дилмы Руссеф: «Средний класс хочет большего и имеет на это право». Что говорит о понимании сути происходящего.
Чего не скажешь о Реджепе Эрдогане, при котором началась очевидная, по крайней мере, бытовая реисламизация Турции. Примерно того же уровня, что и православизация официозного свойства, начавшаяся у нас при затянувшемся правлении православных чекистов с их эклектичной изоляционистско-дирижистско-имперско-националистической идеологией.
В принципе это новый тип революций, результат апгрейда революций 2.0. В некотором смысле это, пользуясь термином Льва Давыдовича Троцкого-Бронштейна, перманентные революции 3.0. У них есть повод (малозначимый внешне), причины (глубокие и серьезные), активная фаза (с нарастающими уличными протестами, которые расширяются, как пузырь, и захватывают не имеющие отношения к сути недовольства слои населения), менее активная фаза (пузырь лопается, идет рефлексия происходящего и адаптация к новым целям).
То есть буквально: «Есть у революции начало, нет у революции конца». (К этому выводу через 46 лет после советских поэтов-песенников пришли и Эрик Шмидт из Google и Джаред Коэн в книге «Новый цифровой век».) Она — как очистительный кризис. К ее требованиям, как и к эффектам, допустим, финансовой турбулентности правительства должны прислушиваться и присматриваться. Иначе общества, опередившие в своем развитии государства, рано или поздно сметут, не обязательно насильственным способом, надоевшие правительства.
Как? Да хотя бы так, как в Иране — с помощью свободных и честных выборов. Или почти так, как в Венесуэле, где продвинутые слои стояли в миллиметре от победы и шанса на нормальное развитие.
Разные есть способы. Только, как выяснилось, Россия — не Бразилия. И даже не Иран.
